Планета несчастных детей

На свете бывают несчастные люди. Несчастные дети и несчастные взрослые. Вот даже интересно, а несчастные взрослые чем-то отличаются от несчастных детей? Наверняка отличаются, ведь если бы не отличались, то взрослые остались бы детьми, а они выросли, значит они другие. И еще интересно, может ли из счастливого ребенка вырасти несчастный взрослый? А из несчастного ребенка, кто вырастает?

В общем, со всем этим нужно было разобраться. Чтобы разобраться в таком важном вопросе обязательно требовалось попасть в место, где концентрация несчастных детей самая большая. А где было такое место? Понятное дело – на Планете Несчастных детей.

И попасть туда мог каждый – это легко, просто думать нужно было о чем-то очень плохом, желательно о себе, и непременно там окажешься. Один нюанс – даже если ты взрослый, оказавшись на Планете несчастных детей ты обязательно становился ребенком, потому что твою верхнюю взрослую оболочку не ыло видно. Ну и правильно – это же планета для детей, а не для взрослых. Как так получилось, что для несчастных детей понадобилась целая планета, и она совсем не пустынна, а населена достаточно плотно самыми разными представителями рода человеческого? Просто потому, что мы с вами частенько сами туда захаживали, понимая это или нет, но бывали каждый раз, когда думали о чем-то плохом, чувствовали что-то обидное или испытывали что-то тяжелое или болезненное. Мы возвращались туда всякий раз, когда нас ругали или предавали, когда разочаровывались в других людях или разочаровывали сами, посыпая все это сверху стыдом или виной. Мы с такой готовностью отправлялись туда всякий раз, как будто только этого хотели и ждали, когда появится такая возможность, как если бы это было самое желанное место. Мы переносились туда так быстро, как будто не было других вариантов, других мест, где может оказаться человек в не самые приятные моменты своей жизни.

На этой несчастной планете была такая плотность населения, что казалось, все люди земли избрали ее для своего временного или постоянного проживания. Неужели это было действительно так? Получалось, что все в нашем мире чувствовали себя несчастно? Несчастные дети, которые воспитывались не менее несчастными взрослыми.

Пора было разобраться с этим странным явлением, которое, получалось, имело уже такие вселенские масштабы.

Я отправился туда утром, после кофе с ароматной булочкой, просто хмуря брови и вздыхая о том, как несправедлив мир и булочки по утрам уже не такие горячие, как были на рассвете. Я мгновенно очутился среди мальчиков и девочек самого хмурого и печального вида. Некоторые держались, и даже улыбались, но улыбка их была настолько напряженной, как будто делали они это из-под палки, не для себя, а кому-то что-то доказывая.

Планета была разделена как будто на две половины, на одной стороне дети суетились, все время куда-то спешили и что-то делали, были постоянно чем-то озабочены, насторожены и создавали такую суету, что рябило в глазах. На второй половине планеты обстановка была совсем другой – здесь слонялись без какого-то дела и направления дети с потухшими глазами, ничего не замечающие, никуда не стремившиеся и ничего не хотящие. Как так случилось, почему планета так странно разделена, и зачем она разделена, мне и предстояло выяснить.

Я, точнее, мальчик, которым я сразу обернулся, схватил за руку веснушчатую девчонку, которая скорой поступью куда-то шагала. Ну да, я же был на половине, где все куда-то спешили, не знали куда, но очень старательно.

— Ты куда? – спросил я ее, точнее мальчик, которым я здесь стал.

— Как куда, по делам, — торопливо проговорила девочка, — нельзя терять время, никогда нельзя терять время, нужно делать все четко и быстро.

И побежала прочь также деловито и быстро.

Я снова оглянулся по сторонам, и попробовал остановить мальчика, который нес ооочень большой мешок.

— Поставь, он же слишком тяжелый, — предложил я.

— Ты что?! Раз взялся, нужно нести до конца, иначе – не мужик.

По его лицу катился пот, а венка на виске напряглась так, что казалось, что она сейчас лопнет. Мне стало жалко его.

— Ну, хоть сейчас поставь, отдохни, — пытался посоветовать я.

— Отдохнем на том свете, — пробурчал мальчик и потащил мешок дальше.

Следующей, на кого упал мой взгляд, была девочка с озабоченным взглядом. В руке была сумка с продуктами, подмышкой – увесистая папка с чертежами, в другой руке – фикус и теннисная ракетка.

— Ты что так много набрала? – изумился я, глядя на нее.

— Немного, — удивилась озабоченная девочка. – Многие могут и больше. Нужно соответствовать, я еще диссертацию не защитила, родители ждут.

— Но ты же совсем устала, — недоумевал я.

— Что ты, — девочка улыбнулась широкой неестественной улыбкой, — я совершенно, абсолютно счастлива. Разве может быть несчастным человек, который живет такой полноценной, насыщенной и успешной жизнью, как я.

Она пошла дальше, продолжая широко улыбаться, чтобы больше никто ничего не заподозрил.

Следом за ней ковылял мальчик с потухшим взглядом, который тащил в обеих руках по орущему малышу.

— Ты куда их тащишь? – поинтересовался я.

— Да не тащу, они всегда со мной, я же старший, я за них в ответе. Что случится – мне отвечать.

— А как же твои интересы? Где их родители, этих малышей? Они могли бы сами о них позаботиться, — не унимался я.

— Родители заняты своими важными делами, мои интересы подождут, — с досадой повторял мальчик, — старшие братья всегда должны заботиться о младших.

Его ссутулившаяся спина, на которой лежал совсем не его груз, еще долго виднелась вдалеке.

Сосредоточенная девочка выискивала в толпе кого-то и, увидев, кому тяжело, подбегала, подносила, помогала, хотя ее никто об этом не просил. Как только она освобождалась от одной помощи, сразу же ее взгляд начинал блуждать в поиске очередной «жертвы», которой можно было «причинить добро».

— Зачем ты это делаешь? – недоуменно спросил я. – Ведь тебя никто не просил о помощи. Не лучше ли делать то, чего хочешь ты сама?

— Я сама – ничего не хочу, — призналась девочка, — но наш долг – помогать людям и жить для людей. Только тогда, когда человек полезен обществу, он имеет право быть.

— А если не будешь помогать другим, тогда как? – сощурился я ехидно.

— Ну… тогда не знаю, будет как-то неуютно, я даже не знаю, как это «для себя»…

Очередная девочка нашла меня сама – она преданно смотрела вопросительным взглядом в надежде, что я подскажу, что ей нужно делать.

— Сходи за мороженным, мороженного захотелось — решил я проверить свою догадку.

Девочка с готовностью побежала за мороженным. Мы присели на скамейку, уплетая мороженное.

— Вкусное, правда? – мне было интересно, что она ответит.

— Ну, ничего, — ответила девочка, откусив следующий кусочек, — но я больше фрукты люблю.

— Чего же не взяла яблоко или грушу? – я продолжал докапываться до девочки.

— Но ты же попросил мороженное, это важнее, я потом как-нибудь, если время останется.

— И часто у тебя остается время на свои желания?

— Да нет, но это и не важно, — девочка опусти ла глаза, – я не всегда знаю, чего я хочу, но мне обязательно подскажут, другие-то знаю лучше. Главное, чтобы все были довольны.

Мы помолчали.

Напротив, через улицу, одинокий мальчик держал стену, которая вот-вот собиралась обвалиться. Ему никто не помогал, он обливался потом, с опаской поглядывая вверх, но не отходил.

— Эй, ты! – прокричал я ему, — убегай, а то завалит!

— Нет, — упрямо прошептал мальчик, — если я не буду держать, то стена рухнет.

— Для такого дела нужны спасатели, здесь слишком опасно, ты можешь пострадать, — предупредил я, но мальчик упрямился и продолжал подпирать стену.

— Это не важно, — ответил он сурово, — больше никого нет, кто справится с этой миссией, никто кроме меня этого не сделает, все бегут мимо, только я могу спасти тех, кто внутри.

Он не слышал, только повторял упрямо «никто, кроме меня»…

За углом, рыдая, наблюдал за происходящим еще один несчастный.

— Вчера эту стену держал я, — вещал он сквозь всхлипы, — но раз сегодня не успел, значит, я не справился, облажался… Я ничтожество!..

— Ну да, ты так себе, подкачал, — авторитетно подтвердила его слова девочка с красными от усталости и недосыпа глазами. – Я тут стою третьи сутки и точно знаю, что в полшестого утра тебя тут не было.

— А зачем ты тут стояла в полшестого утра? – изумился я. – В это время все еще спят…

— А как по-другому? – ответила девочка вопросом на вопрос. – Всегда и всех нужно контролировать. Только я знаю как правильно нужно подпирать стену, он без меня не справится. Вон, один уже не справился.

Она кивнула в сторону мальчика, считавшего себя ничтожным.

— Стоило один раз не разбудить – и все, облажался.

Мне показалось, что она даже была довольна чужой промашкой. Наверное это давало ей повод думать о своей незаменимости. Проявлению чужой слабости помогало ей чувствовать себя сильной и давало право контролировать жизнь других. И не беда, что ради этого приходилось не спать по три ночи, когда тревожишься, что без тебя разрушится мир, этого не замечаешь. Просто переносишь эту тревогу вовне, контролируя всех и вся, создавая иллюзорную контролируемую безопасность вокруг.

Но девочка старалась зря. Стенка все-таки обвалилась.

— Я так и знала, что все плохо закончится! – закричала девочка, которая стояла в сторонке, сбоку, неприметно сливаясь с ландшафтом, — ведь все всегда плохо заканчивается. Мир такая опасная и непредсказуемая субстанция, как ни старайся, все бесполезно…

— Почему ты так думаешь? – удивился я. – Просто стенка старая была. Вон, видишь, написано объявление6 «Дом под снос. Осторожно».

— Это совсем не важно! — перебила она меня в отчаянии. – Просто в мире всегда все плохо заканчивается, и у меня так всегда было, и у моих родителей. С чего должно быть иначе? Мы все здесь в западне…

— Какая ты глупая, — перебил ее другой мальчишка, снисходительно глядя сверху вниз, — просто ты ничего не понимаешь. Вы все ничего не понимаете. Тебе, — он указал на девочку, которая не спала три ночи, — нужно было быть внимательнее и не пропускать время. А тебе, — эти слова были адресованы мальчику, подпиравшему стену, — подставить подпорки.

— Ах так! Что ж сам не сделал?! – перешла в наступление красноглазая.

— Хм… достаточно того, что я лучше знаю, как надо было!

В пылу зарождавшегося спора никто не заметил, что мальчик, подпиравший стену, один за всех, был погребен под ее руинами. Никому не было до него дела. Никогда и никто не обращает внимание на того, кто отдает себя в жертву. Его просто используют и забывают.

Я ловил все новые и новые напряженные, несчастные, озабоченные взгляды. Даже здесь, в детском обличье, эти взгляды не были детскими. Это были слишком взрослые взрослые в детских телах. Мне стало понятно, что они никогда и не были детьми, никогда, даже в своем детском детстве, они не были маленькими, неумелыми, несмышлеными и расхлябанными. У них не было права на ошибку, им нельзя было капризничать и быть глупыми, а лишь собранными, эффективными и умными. Поэтому, попав сюда, на детскую планету, их взгляды и привычки остались взрослыми, слишком взрослыми. Я представил эту толпу во взрослом мире, где они реально несут этот груз, каждый день, изо дня в день, и даже не пытаются понять, что можно остановиться, как-то скинуть, или попробовать по-другому, что можно как-то без него. Я не увидел здесь ни одного по-настоящему улыбающегося лица, ведь улыбка – это признак счастливого ребенка внутри тебя, а счастливых свободных детей внутри них не было. Счастливые дети получаются лишь тогда, когда рядом с ними находятся такие редкие странные взрослые, которые разрешают им быть детьми, свободными, неудобными и несуразными, разрешают полной ложкой есть это детство, пестуют, нянчат и поддерживают во всех детских начинаниях. Эти терпеливые взрослые разрешают жить детской жизнью, познавать этот мир и себя, дают возможность ошибаться и утешают в поражениях, помогают экспериментировать и вместе с детьми радуются их первым победам. Эти очень странные взрослые странно не мешают хотеть чего-то странного, чтобы ребенок научился чувствовать, что ему нужно, а что точно нет. Они идут рука об руку в его детской жизни, а не насильно втягивают в свою взрослую. Это бесконечное количество вторых шансов и есть любовь. И если это так, если какому-то ребенку повезло получить именно таких родителей, вдоволь накушавшись детством, он с удовольствием входит во взрослую жизнь, опираясь на счастливые детские годы, проведенные в интересе и принятии, как на самую надежную опору.

Я понял, что невозможно стать настоящим счастливым взрослым, не прожив правильное счастливое детство. Этот несчастливый ребенок внутри всегда будет по нему тосковать. Тосковать и возвращаться на эту грустную планету.

Мне захотелось исследовать и другую часть этой планеты. Я понимал, что если она так явно разделена на две части, значит это имеет какое-то очень важное значение, а какое – мне очень захотелось понять.

На другом берегу царила абсолютно иная атмосфера.

Свернув бровки домиком, поднимая несчастные очи вверх, со вселенскими трагедиями на лицах слонялись, передвигаясь медленно, бесцельно, как бы не хотя, бесконечные Пьеро. Драма, нарисованная на их лицах, была так велика, как и бездействие, в котором они все находились. Я обратил внимание, что не увидел во взгляде этих ребят ни одной цели, ни одной мысли, ни одного направления. Они как будто существовали в этом моменте, не ощущая, что вообще живут.

— Привет, — решил я познакомиться с первым представителем этой половины планеты.

— Привет, — безучастно ответила мне стоявшая неподалеку девочка.

— Ну как ты? Как тут вообще? – я попробовал прояснить ситуацию, но не преуспел.

Девочка пожала плечами.

— Нормально.

— Как нормально? Что ты делаешь? Куда ходишь? Чем интересуешься?

— Да ничем не интересуюсь. А зачем? Какой в этом смысл?

— Ну, это же скучно – ничего не хотеть, — недоумевал я.

— А как это – скучно? Мне нормально. У меня всегда так.

— А если ты захочешь кушать, как быть?

— Попрошу кого-то, кто-то принесет.

— А если никто не принесет? — не унимался я, — что будешь делать?

— Как это? – девочка не поняла даже моего вопроса. – всегда есть кто-то, кто должен обо мне позаботиться. Мне же нужно что-то есть.

— Ну, а если никого нет? Совсем никого?

Девочка вздохнула.

— Тогда я перестану хотеть… — она вздохнула и, пожав плечами, добавила, — вообще-то это очень неправильно, что никого нет рядом, чтобы обо мне позаботиться.

Мимо пробегал мальчишка. Засмотревшись на что-то, он споткнулся о камень и упал.

— Ээээй! Это вы виноваты! – заревел он. – почему не предупредили? Почему не показали? Почему не поддержали?

— Да мы разговаривали вообще-то, — опешил я, — и тебя не видели.

— Нужно быть внимательнее к людям! – он, всхлипывая, побрел дальше.

Рядом плакала, топала ногами и истерила другая девчонка.

— Хочу новое платье! – кричала она, как будто не замечая, что рядом разбросано с приличный десяток самых разных платьев. – Меня никто не любит, раз не покупает мне платье!

— Послушай, — попытался я успокоить кричащую девочку, — посмотри вокруг – тут есть из чего выбрать.

— Ты ничего не понимаешь, дурак! Я хочу новое! – не унималась она.

— Но зачем тебе новое, когда есть столько?

— Ах так? Ты меня совсем не любишь! – завывала она все громче.

Я совсем запутался.

— При чем здесь любовь, если речь идет о платьях?

— Как при чем? Мой папа всегда покупал мне новые платья, потому что был занят и не мог уделять мне времени, — не унималась она. – Платья и подарки – это и есть любовь!

Становилось понятно.

Рядом с любопытством присела еще одна девочка.

— Плакать бесполезно, — проговорила она, — все равно никто не услышит. Всем нет до тебя никакого дела. И до меня тоже…

Она вздохнула и побрела дальше, маленькая и какая-то незаметная.

— Эй ты! А ну как немедленно закрой свой рот!

Я обернулся, чтобы рассмотреть, кому принадлежат эти требовательные слова. Вдалеке стоял наглый ухмыляющийся мальчишка.

— Ты что? Меня не услышала?! – он повторил свое повеление.

— А ты кто вообще такой?! – рыдающая модница даже немного успокоилась от возмущения.

— Да ты вообще знаешь, кто мой папа?! – пацан начал злиться. – быстро сделала, что я сказал, а то хуже будет!

— А-а-а-а… — очередная порция воплей заполнила пространство.

На соседней скамейке другой мальчик наблюдал за происходящим и бормотал себе под нос: «Зачем браться за такое важное дело, если не уверен, что сделаешь его идеально. Лучше не делать никак»

Да уж. На этой стороне планеты было по-другому, но не лучше. Эти дети были… слишком дети. Мне даже показалось, что так, во взрослой жизни на земле, они такие же, совсем не выросли, и продолжают требовать от других исполнения своих желаний и потребностей. Наверняка, так и есть, ведь мы не меняемся никогда и ни в каком обличье, мы всегда показываем наружу то, из чего состоим внутри. Я вдруг представил, что эти капризные, ничего не умеющие, привыкшие жить за счет других и скидывающие свою ответственность дети – это потомки тех, первых, с другой стороны планеты. Это те, слишком рано выросшие и не доигравшие свое детство, так старались, что вовсе испортили своих отпрысков.

Наверняка папа капризной модницы так много работал, чтобы дать ей все самое лучшее – то, чего не было в его детстве. Он тогда не знал, что любовь невозможно заменить платьями. А тревожная, слишком опекающая мама, создала дочь, которая ничего не умеет и не хочет уметь. Наглый мальчишка, привыкший, чтобы его желания все выполняли – сын того, с чьими желаниями не считались вовсе, и он, понимая, как это важно, отдал это право своему сыну. Отдал с избытком, не понимая, что излишнее количество выполненных желаний тоже ведет к несчастью, только с другой стороны. Маленькая незаметная девочка, которая не верит, что кому-то нужна в этом мире – дочь той мамы, которая всегда была слишком занята – тем чтобы угодить своим родителям. Стремясь порадовать их своими свершениями, она совсем забыла, что рядом растет еще одна маленькая душа, нуждающаяся в ее внимании и тепле. А мама контролерша так закритиковала своего сына, что он предпочел вообще ничего не делать.

Получалось, что несчастные дети вырастали у несчастных родителей. Получалось, что несчастные родители и не могли воспитать счастливых детей, ведь если нет этого света внутри, тебе неоткуда его достать, чтобы передать дальше.

Получалось, что переизбыток детства, переизбыток заботы и внимания, это также плохо, как и его недостаток. Недоигранное детство и переигранное детство – две крайности, ведущие в одно общее несчастье.

Что-то нужно было с этим делать. Я на миг зажмурился и представил, как бы поступил на моем месте добрый волшебник. (Злой, понятное дело, оставил бы все как есть. Такое огромное количество несчастных людей очень выгодно для злых волшебников и не только. Они скупят все ненужные платья, они будут стараться и делать чужую работу просто за похвалу, их легко обмануть, ведь они не понимают своих желаний, их легко уничтожить, ведь они не привыкли заботиться о себе). Но я хотел быть волшебником добрым, поэтому в мою светлую голову пришла совсем другая, конечно светлая, идея. Эту планету и несчастных детей на ней нужно было перемешать! Их нужно было поменять местами!

Я принялся за дело.

Как только я понял, что нужно было делать, у меня сразу появилось вокруг множество помощников (видно добрый волшебник наблюдал за мной со стороны и решил помочь). На стороне, где все были напряженными и слишком серьезными, появилось множество уютных кроваток, разноцветных книжек и ярких игрушек, а также целый полк улыбающихся бабушек и добрых нянь. А на стороне слишком задержавшихся в детстве и капризных – сто восемьдесят четыре физрука со свистками и даже два грозных полковника в сопровождении четырех немецких гувернанток.

Каждого мальчика и девочку, которые бежали куда-то и никак не могли расслабиться улыбчивая бабушка обнимала, укладывала в кроватку, укачивала и читала книжку, пока тот не засыпал. Мальчика, который держал стенку, наконец-то откопали, отмыли и отчистили, завернули в теплый пушистый плед и кормили его любимой кашей, а каждый раз, когда он по привычке порывался бежать спасать мир, ему показывали, что мир уже спасают, а он вполне может передохнуть. Идеальную улыбающуюся девочку заставили измазаться в цветных красках и бросаться ими с другими идеальными детьми до тех пор, пока на ее лице не появилась настоящая, живая и счастливая улыбка, тогда она с криками «гей-гооооо!» унеслась в далекие дали. Даже не знаю куда именно, может даже на Луну, но обещала непременно когда-нибудь вернуться. У мальчика, который нянчил младших братьев их забрали. Совсем. Выдавали на полчасика, только когда он сам хотел с ними поиграться. Все остальное время он носился с другими мальчишками и девчонками и занимался ничегонеделанием и другими детскими полезностями. Девочке, которая не знала чего хочет, тоже пришлось нелегко – ей предстояло научится хотеть. А как научишься, если не умеешь? Только методом проб и ошибок — если пробовать и понимать. И она пробовала, пробовала…

Всем детям, независимо от пола и возраста, каждое утро предписывалась ванна из приятностей, а вечером – душ из хороших слов. Их тискали, обнимали и целовали, а некоторым по сто восемьдесят раз говорили, какой он чудесный и замечательный. Откуда не возьмись появилось множество правильных пап, которые помогали пацанам забираться на горы и заборы, мастерить самолеты и… драться. А когда что-то у мальчишек не получалось, они не ругали, а просто показывали еще раз и тихо шептали на ухо: «Ничего, сынок, не все получается с первого раза. В следующий раз обязательно получится. Я в тебя верю». И в следующий раз у них получалось. Эти же папы во вторую смену обнимали своих дочерей и напоминали им, какие они красивые и любимые. И что они самые-самые принцессы для пап. А если кто-то пытался детей обижать, то папы их защищали. Всегда, даже если были вопросики, потому что это хвалить надо при всех, а объяснять в чем ребенок был не прав – наедине.

Постепенно напряженные ребята замедлялись, начинали улыбаться и… исчезали. Ну и правильно! А что делать счастливым любимым детям на Планете Несчастных Детей?

На второй половине тоже работа кипела полным ходом. Тут пришлось попотеть. Все началось с 3 часовой лекции, которую для краткости повествования можно свести к двум фразам: никто никому ничего не должен, а уж взрослым дееспособным людям и подавно. Хочешь, чтобы твое желание исполнилось – научись делать это сам или сделай так, чтобы кто-то захотел тебе помочь. Не ори, не требуй, дай что-то приятное другому, чтобы ему хотелось отблагодарить тебя, ведь правильная любовь и благодарность рождают ответную любовь.

Правильная любовь? А это какая – правильная? А такая, когда ты не закидываешь ребенка подарками и игрушками, а помогаешь ему стать таким, каким он сможет жить счастливо и самостоятельно без тебя. Это и есть правильная родительская любовь – мягко, но сильно и последовательно способствовать развитию своего ребенка.

Ребятам пришлось нелегко, ведь взросление, чем позже оно происходит, тем болезненнее. Некоторые особо упрямые отказывались вставать из уютных постелек – ждали пока о них позаботятся, накормят, развлекут. Но никто не пришел. Рано или поздно каждый сталкивается в жизни с тем, что нужно встать и идти самому делать то, что тебе нужно. И это не драма, не трагедия – это жизнь. Наш мозг развивается до состояния человеческого лишь тогда, когда мы преодолеваем препятствия, встретившиеся на нашем пути. Продвинутые родители это понимают и специально не балуют своих детей, давая им возможность научиться побеждать (себя, свою лень и свои страхи в том числе). Если же родители не желают принимать участие в жизни детей, а так бывает – ведь сунуть ребенку планшет в руки намного легче, чем объяснять почему море синее, трава зеленая, а солнце светит. Хвала волшебнику, среди наших читателей таких нет, а те другие нерадивые родители… пусть это останется на их совести, пусть и дальше способствуют тому, чтобы в мозге их детей плавали только инфузории-туфельки, а не светлые талантливые мысли.

Особо упрямым не повезло. Точнее, повезло, потому что никто не пришел, не поднял и не накормил. Они полежали, опять полежали, еще немножко подождали, удостоверились, что никто не передумает и ничего не поменяется, проголодались и пошли добывать себе пропитание. Никто не умер и не заболел. Никто не умрет, если разок-два не пообедает. Наши предки ели даже не каждый день и ничего, род человеческий не прервался – мы же с вами тут общаемся. В общем, постепенно процесс налаживался. Девчонки и мальчишки постепенно узнали, что батоны не растут на дереве. Не только узнали, но даже научились их печь под руководством педантичных немецких гувернанток! И это было не только вкусно, но и очень приятно. Нельзя не почувствовать гордость, когда ты САМ что-то сделал. Именно гордость за себя и свои действия делает нас по чуть-чуть людьми.

Вот так потихоньку, шаг за шагом, они карабкались вверх. Сто восемьдесят четыре физрука со свистками помогали каждое утро почувствовать себя бодрее и веселее. Через пару недель мягкотелые несчастные товарищи перестали сопротивляться, а через месяц почувствовали прилив сил и даже полюбили эти ненавистные ранее активности, потому что внутри каждого из нас живет настоящий творец. И даже если он сильно убаюкан и закутан ленивым жиром ничегонеделания, он все равно жив, и очень хочет творить. Стоит убрать из жизни тупое, глупое и вредное, как он, творец, просыпается, поднимает голову и уже ничего не остановит его оттуда изнутри, вести нас в светлое и грандиозное.

Истеричная модница так увлеклась придумыванием новых платьев, что стала дизайнером одежды, а тот, кто боялся, что у него ничего не получится, собрался с духом и попробовал. Да, возможно, в первый раз получилось и не очень, но получилось. Потому что первый шаг к идеалу – это уже и есть идеал. Твое стремление ввысь – это и есть самое великое и идеальное стремление в мире, даже если это всего лишь маленький, почти не видный с земли шажок. Стремление к идеалу – это уже идеал. К тому же грозный полковник авторитетно поддержал: «Не дрейфь, малой! Я с тобой!» с такой поддержкой и до идеала недалеко.

Как-то сами собой исчезли те, кто сидел ныл и ничего с этим не делал. Ныть и жаловаться интересно, если есть сочувствующие, а без зрителей этот спектакль не рентабелен. Поэтому неактуальные в одиночестве слезы высохли, а высвобожденное время было потрачено более рационально – на решение проблемы. Да, сопротивление было, не без этого – бедные нытики просто не знали, что им делать со своей жизнью, если не плакаться. Вот для них и были учреждены курсы умелых ручек, чтобы всю высвободившуюся энергию и время направить в мирное русло.

Ленивые ребята, которые были несчастны оттого, что что-то не давалось в руки легко, тоже воспряли. Раньше им казалось, что самое важное – это жить в удовольствие и не испытывать дискомфорт, страдали, как будто дискомфорт – это прямо и есть уже целая трагедия. Ну да, они так и думали, и при малейшем неудобстве уже чувствовали себя несчастными. А оказалось, что все не так уж и страшно, да, бывает тяжело, да, иногда неприятно или неудобно, но точно не ужас-ужас или кошмар-кошмар. Выход из комфорта сопровождался каждый раз еще одним важным опытом, испытав который, им уже не хотелось отказываться от движения вперед – радостью за себя и гордостью за свои достижения и свершения. И это были не иллюзорные похвалы или нарисованные лайки – это была настоящая жизнь. Оказалось, что жизнь тоже вполне увлекательна, если сделать над собой усилие и не скролить бесконечно ленту.

Тяжелее всех пришлось сыну министра – он никак не мог поверить, что папины связи до этой планеты не долетают, и он здесь как все, на общих основаниях. Это правда, рано или поздно, независимо от того, насколько значимы наши родители, мы сталкиваемся с этой жизнью один на один, без поддержки. И в этот момент – самое важное, насколько надежно ты стоишь на своих собственных ногах. Родительская поддержка, безусловно, важна, но родитель, кем бы он не был, не сможет прожить эту жизнь за тебя – он не признается в любви твоей девушке (он, конечно, может ее уговорить, но вряд ли ты захочешь жить потом с мыслью, что она любит не тебя, а должность твоего папы), он не победит твоего противника – тебе самому придется смотреть ему в лицо (конечно можно опять спрятаться за папину спину, да и просидеть за ней всю жизнь можно, но тогда кто есть ты?).Папина должность не сможет заставить твоего ребенка любить и уважать тебя – это сможешь сделать только ты. Папа не сможет заставить тебя уважать себя самого – уважение рождается из внутренней силы, его невозможно навязать или купить, мы внутри всегда все знаем о себе, мы чувствуем достойны ли своего собственного уважения, и даже если получается обмануть иногда свое сердце, то это ненадолго и понарошку. Вот и сын министра понял, что всем плевать на его земного папу. А дружить с ребятами хотелось здесь и сейчас. Пришлось учиться – слышать других, а не только себя, делиться, помогать и принимать помощь, быть благодарным и ценить то, что имеешь. И он учился. И улыбался и гордился тем, что получалось. И ценил, потому что вокруг были настоящие друзья. В этом он не сомневался, ведь папино министерство было очень далеко.

Вокруг кипела настоящая жизнь — бурная, непростая, со взлетами и наградами, со временными разочарованиями – настоящая, какая есть. Брови ребят разглаживались, взгляды становились ярче, в них загорались живые огоньки, все чаще мелькали открытые широкие улыбки. Планета пустела.

Вдалеке, на опушке леса, на удобных диванах, разлеглась группка ребят, которые так упрямо листали ленту, что не заметили, что мимо них пронеслась целая жизнь. Пока ребята лениво разглядывали чьи-то нарисованные придуманные успехи, остальные просыпались. В то время как они были пассивными зрителями чужих историй, другие ушли в реальный мир радоваться и побеждать.

Ничего, рано или поздно они вынырнут из забытья, естественные потребности когда-то вернут их из иллюзорного мира, главное, чтобы не слишком поздно – ведь еще так много надо успеть. Пока там, вне времени, кто-то платит днями своей жизни, за окном бушует и бежит вперед жизнь.

Планета пустела. Все ее половинки почти слились друг с другом и уже почти не отличались, ведь теперь уже все понимали, что любому ребенку, и счастливому и самому разнесчастному, нужны любовь и дисциплина, забота и мягкая сила, внимание и самостоятельность, полное принятие и уважение своих и чужих границ, объятия и свобода.

Мы с волшебником хорошо поработали. Планета стала почти безлюдной, но осталась существовать, на всякий случай, как скорая помощь, если кому-то пригодится.

Конечно, я понимал, что всех сделать счастливыми еще никому не удавалось, но ведь никому не мешает к этому стремится?