Как выглядит любовь?

Как много здравых и не очень здравых умов говорили о любви за последние тысячелетия… Как много пытливых искателей задавались этим вопросом, пытаясь узнать ее суть и поведать человечеству? Так много, что мы не сможем перечесть их, да и не будем, ведь все равно никому не удалось достичь успеха и вывести наконец единственно верную для всех нас формулу. Пожалуй, это было бы вполне удобно – пользоваться единым шаблоном, ведь та неразбериха в определении смысла, который многие считают главным в жизни, приводит к огромному количеству разочарований, пустых притязаний, обманутых желаний и даже трагедий. Предмет по имени «любовь» вполне можно было бы ввести в школе, чтобы наряду с математикой и физикой постичь его к возрасту, когда понимание такого важного явления становится важнее физики и математики.

Я бы хотела понять ее, любовь, много лет назад, чтобы не платить столь высокую цену за получение этого знания. Я бы хотела постичь любовь заранее, экстерном, внедрив, вживив ее в себя, понимание ее сути и, как знать, может быть, шагнула бы далеко вперед в ее изучении и продвижении вперед, в последующие поколения.

Если пофантазировать что бы было, если бы каждое последующее поколение не имело нужды изобретать любовь каждый раз вновь и вновь, а могло воспользоваться плодами предыдущих соискателей? Если бы мы не проходили ступени с самого низа этой почти бесконечной лестницы, а занимали место уже с середины, с той точки, до которой освоили ее предки? Если бы этот опыт не умирал вместе с поколениями, а кристаллизировался в каком-то едином банке данных, и им можно было бы воспользоваться сразу, как в институте повышения квалификации?

Поразмыслив, я представила себе очередь из каких-то людей, в том числе и моих родителей, и их родителей, и поняла, что лепта, внесенная всей этой бесконечной чередой «homo sapiens» не так уж велика, если до сих пор и мы, как и наши предки, взаимодействуем с этой субстанцией, копошась, как хрюшки в смачной грязной луже – ныряя, переворачиваясь с боку на бок, порой похрюкивая от удовольствия, но точно не имея определенного направления и цели. Да и стоит ли вообще называть «человеком разумным» того, кто не имеет никакого устоявшегося, точного понимания об одном из основополагающих, ведущих (можно сказать базовых) чувств. Почему базовых, если для воспроизведения рода достаточно простого полового инстинкта? Что делает любовь такой особенной, значимой и незаменимой в долгосрочной перспективе никакими другими благами? Чего мы хотим больше – любить или быть любимыми? Когда и за что любим мы и любят нас?

…Двадцать второй век третьего тысячелетия Земли начинался на удивление спокойно. Странно и непривычно было наблюдать, как люди (точнее то, что от них осталось) вернувшись в свое привычное состояние, в него не вернулись.

Посте ТОЙ войны прошло уже примерно десять лет по старым меркам и всего пять по новым. Земля замедлилась, ее Солнце поменяло цвет и светило теперь по-другому, неравномерно и не всегда. Какое-то время после главного взрыва, который унес подавляющее большинство населения, оставшиеся хаотично боролись за существование старыми привычными шаблонами и методами – поражая, силой и страхом. Не помогало. Солнце гасло. И лишь единожды, случайный поступок маленького мальчика дал шанс человечеству на выживание.

Среди обломков каменных джунглей, одичавшие, озверевшие, готовые ради продолжения животной жизни порвать друг друга на куски, «люди» бились в истерике и голодной агонии. Солнце гасло, и чем скуднее были его лучи, чем плотнее слой грязных лохматых облаков над головами, тем злее становились испуганные некогда благоденствующие существа большого города. Не привыкшие думать ни о ком, кроме себя и своего удовольствия, они со страхом наблюдали, как небесное светило, наблюдая за ними, не оставляет ни одного шанса им, оставшимся. Они уныло ждали конца и отчаянно хватались за жизнь.

И вот, среди осколков прошлой жизни, маленький ребенок протянул руку не чтобы взять, а чтобы поделится с голодной собакой последним заскорузлым сухарем. Пес подошел с опаской, неуверенно, не привыкший к щедрости людей и лишь к их злобе, и, осмелев, аккуратно, одними губами, чтобы не поранить худую ручонку своего спасителя, взял хлеб. И, посмотрев в глаза Человеку, преданно, как и следовало верному псу испокон веков, вильнул хвостом, признав в мальчике своего Бога. И в этот момент почти нестерпимо, отчаянно ярко, в сером небе засияло солнце. Засияло так, что согрело озябшие руки наблюдавших. Странно, но так случилось, что за этой сценой наблюдало отчаянно огромное по местным меркам число людей. Странно и непонятно, как они все здесь оказались, в этот час, практически бесцельно, учитывая, что без лишней необходимости никто не выходил на пронизывающий холод без явной необходимости, чтобы не подвергать себя опасности. Этот маленький Человек родился уже здесь, в этой, с позволения сказать, упавшей цивилизации, не зная прошлого благоденствия и достатка. Его глаза видели лишь разруху, страх и серость и, несмотря на все тяготы такого существования, в нем родился Человек. И дал шанс всем выжившим.

Так Фиолетовое солнце не сияло никогда, еще ни разу выжившие люди не видели его такого нестерпимого яркого и, как оказалось, теплого блеска. Уставшие озябшие руки потянулись вверх, люди протягивали их, чтобы прикоснуться, чтобы напиться этим неожиданным теплом, чтобы запомнить.

И маленький мальчик улыбался вместе со всеми и протягивал руки вверх. Он никогда не был свидетелем того, что произошло. Не видел ничего из того, что было раньше. Как человечество пало так низко, что ложь уже вовсе не считалась злом, а попугайское оперение и лепет являлись образцами и речи, и красоты. Красота пала. Была уничтожена так явно, так ярко втоптана в грязь, что ее осколки уже и не добавляли в мир какого-либо света. Лохмотья смыслов были сжеваны, выплюнуты и распотрошены наизнанку. Добро растворилось. Исчезла любовь. Правда была растоптана. Их островки как-то зиждились на энтузиазме единиц, святых сумасщедших, молчавших или вопиющих в миру — уже и без разницы — с одинаковым результатом. Пена поглотила остатки всего мало-мальски значимого, ее ядовитый смрадный запах распространялся вокруг с неимоверной быстротой и отравлял остатки живого. Пена пожирала свои собственные фекалии и изрыгала их вновь, увлекая в себя все новых адептов. Снова и снова. По кругу. До бесконечности. Смрадные глашатаи вещали внимающим им с уснувшими душами и сердцами. И чем громче они вещали, чем безобразнее бесновались, тем больше стонала Земля…

А затем взорвалась, переполненная этим абсурдом, жадностью, ложью и смрадом. И мир пал…

…Мальчик улыбался наивной улыбкой существа, не видевшего роскоши и излишеств, открыто радуясь простому незамысловатому счастью. И пес улыбался рядом с ним, щурясь под лучами фиолетового солнца.

Тогда в этот неизвестный день двадцать второго века люди впервые почувствовали, что есть что-то еще, кроме выживания. Что давало им шанс вновь стать людьми. Люди увидели любовь.

Мир стал медленнее не просто так. И не просто так фиолетовое Солнце дало шанс всем выжившим. ВСЕМ выжившим. Они поняли, что новая жизнь будет возможна лишь так – для каждого, не считая притязаний и регалий. Да и какие тут регалии, если все остывало так стремительно, что не было никакого шанса успеть что-то изменить привычными человеческими действиями. Когда человек бессилен, вмешивается Бог. Только он дает такое бесконечное количество вторых шансов беспутным своим детям…

Каждый, кто остался в этом выжившем мире имел свою долю шанса и имел возможность влиять на общее благоденствие. И лишь сообща, все вместе люди могли растопить Солнце. Они поняли это очень легко в последующие за тем странным событием дни.

Когда зла много, ты не замечаешь его уже в монотонной, не проходящей цепочке. Но возможно ли его не заметить, если его привычное проявление сопровождается резким холодом? Люди стали замечать, что результаты их замеченных и не замеченных действий отражаются на всеобщем благоденствии. Теперь каждый знал, почувствовав на себе очередное похолодание, что в мире сотворено очередное зло.

Но люди не хотели умирать. Их медленная планета была малопригодной для жизни, но их живая жизнь внутри вопила о себе настолько громко, как если бы рождала в них здравый смысл. И он родился. Люди поняли, что будут уничтожены в конечном итоге все, если сообща не войдут в нечто новое и общее. Там, где хорошо каждому, а не лишь единицам. Где развитие идет для общего блага всех людей, а не одной особи за счет остальных. Другой альтернативы просто не было.

Теперь фиолетовое солнце стало их барометром, мерилом добра и зла, критерием целесообразности действий каждого из их и всех вместе. Солнцу доверяли они главные, непонятые или непостижимые решения. Если солнце своим теплом подтверждало их притязания, люди радовались. Радовались и постепенно учились. Они постепенно поняли, что спонтанные решения редко бывали удачными. Как все необдуманное и импульсивное, спонтанные решения отражали лишь чей-то личный, часто с давлением продиктованный интерес, и солнце реагировало, защищая слабых от сильных, большинство от самых быстрых и жадных.

Замедлившаяся планета способствовала спокойному и взвешенному принятию решений. Ведь лишь взвесив все аспекты проблемы можно было принять максимально адекватную по ней резолюцию. Замедлились матери и отцы, вдруг осознав, что каждое их слово и действие, принятое душой ребенка, принимается и оставляет неизгладимый след на всю его жизнь, а в сложившихся условиях – и на жизнь всего оставшегося человечества. Замедлились мужчины и женщины, мужья и жены, ведь с учетом их поведения регулировался уровень тепла на планете. Да, представьте себе, одна обиженная жена или расстроенный муж, могли обеспечить морозную ночь для всех. А мороза никто не хотел, все устали от бесконечного холода и серости. Оказалось, что начальники, а они умудрились появиться уже и здесь, далеко не всегда нужны и далеко не во всем правы. Начальники, конечно, сопротивлялись, но Солнце было неумолимо. Теперь решения принимались всеми исходя из компетенций конкретного вопроса. Учителя решали где ставить школу и как учить детей, они сами выбирали себе управляющего, если этого требовала объективная необходимость, и несли ответственность перед всеми за каждый конкретный шаг. Ответственность, равно как и безответственность, была видна сразу и всем. Ее нельзя было не увидеть или развидеть, ее нельзя было умолчать или как-то объяснить – неумолимое Солнце обнажало любую неприглядную правду. Постепенно, не хотя, люди научились заботиться не только о своем благе. Ну, а как тут не научишься, если от счастья соседа зависит и твое благоденствие? Заботясь о ближнем, ты заботился и о самом себе.

Замедлиться оказалось не так-то тяжело — избавившись от лишних действий, за ненадобностью, люди получили достаточное количество времени, чтобы тщательно обдумывать свои предстоящие действия. Задавая все больше вопросов себе, находили внутренние, потаенные смыслы, руководившие ими ранее неосознанно, разрушительные шаблоны поведения, и избавлялись от них, чтобы не портить погоду в прямом и переносном смысле.

Однажды, маленький Человек со своим другом, псом, гуляли по развалинам и наткнулись на странный бункер. Бункер оказался глубоким и совсем не поврежденным прошлыми событиями. Внутри таилась странная и важная находка – огромная установка Целесообразности Человека последнее изобретение профессора, признанного сумасшедшим в один из последних дней существования того, прошлого, человечества. Этот странный дар был сохранен для жизни настоящей и будущей и сейчас пришелся как нельзя кстати. Этот прибор позволял прочесть любого, его естество, и найти каждому место в мире, оптимальное для его способностей и характера. Неумолимый прибор, не знавший родства и договорных обязательств, был абсолютно нетипично отвратительно беспристрастен, чем и повлиял на судьбу профессора, но и помог людям Нового Солнца. Им было не до связей, не до кумовства, не до личных амбиций. Я надеюсь, вы не сомневаетесь, что любой человек имел свой неповторимый талант, воспользоваться которым теперь было лишь делом техники? Воины заняли места в казармах, врачи – в отремонтированной больнице, а бывшая уборщица (стыдно сказать) стала судьей.

Я жду, когда вы спросите «а при чем тут любовь?».

Действительно, мы отклонились от первоначальных наших рассуждений…

В этом новом, постепенно, по капельке, теплеющем мире не нашлось места той любви, которую мы привыкли видеть сейчас. Не было страданий, завываний и стенаний, не было криков и слез, ожиданий и обманутых фантазий, не было и пустых обещаний. Люди научились не хотеть ранить других, научились задумываться как их слова и действия влияют на отношения, мысли и поступки их близких. Пусть это произошло не сразу, пусть по молчаливому настоянию неумолимого Солнца, но научились. Этого, конечно, могло и не произойти, если бы маленький замерзший и голодный мальчик не захотел что-то сделать для другого голодного замерзшего существа. Его никто не учил этому, не требовал поделиться и не объяснял про то, каким добрым и бескорыстным он должен быть. Это желание родилось у него внутри, само, никем не продиктованное, воплощенное не из страха и не из неумения отказать. Оно родилось из Любви.

И это значит, что она жила там, внутри него, всегда. И эта Любовь включила Солнце.